Последним вызвали Мячикова. С ним они разделались в два счета, и уже через пять минут он вернулся — все такой же беспечный, жизнерадостный и уверенный в себе. Должен признаться: в ту минуту я сильно завидовал ему. Не успел он переступить порога нашей комнаты, как уже выложил мне весь разговор со следователем, который, правда, сводился к одному очень короткому вопросу и одному еще более короткому ответу: «Что вы делали минувшей ночью?» — «Спал». Отвечая на его откровенность, я поведал свой вариант беседы с ретивым следователем, который он выслушал с нескрываемым интересом.

— Хомяков, Хомяков… любопытно, — в раздумье произнес он. — Знаете, Максим Леонидович, я бы на вашем месте не упоминал про некоторые детали, например, тот же стон вы вполне могли и не слышать. Впрочем, с другой стороны, скрывать что-либо от следствия — это тоже, знаете ли, чревато… — Он с пониманием заглянул мне в лицо и вдруг зашептал, выпучив от волнения круглые глаза: — А давайте-ка мы с вами, дорогой друг, займемся этим делом сами, не дожидаясь, пока официальное следствие со своей традиционной медлительностью добьется каких-нибудь результатов, а? Над вами нависло тяжелое обвинение, а я искренне хочу помочь вам. Давайте найдем этого пресловутого Хомякова и поговорим с ним по-мужски. Идет?

Да, этот человек любил преподносить сюрпризы. Я с удивлением уставился в его луноподобное лицо, чувство глубокой признательности и искренней благодарности захлестнуло меня, и если до сего момента я относился к нему просто с симпатией, то теперь, после его слов, пусть наивных, пусть мальчишеских, но от души, от самого сердца сказанных, я вдруг понял, что судьба послала мне друга. Я порывисто схватил его руку и горячо затряс ее.