Келли слушал с чуть сонным, не выражавшим никакой особой сосредоточенности лицом, которое, насколько я помнил, означало, что он, как магнитофон, фиксирует в памяти каждое слово.

Потом он слегка подбросил кожаный футляр со шприцом и ловко его поймал.

- Может, лучше начать сейчас? - спросил он.

- Ни в коем случае! - ответил Милтон самым категорическим тоном. - Только если не будет другого выхода.

Келли, казалось, был несколько разочарован, и я неожиданно понял, что ему отчаянно хочется действовать, бороться, даже рисковать. Все, что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки и не ждать, пока терапевтические методы Милтона принесут хоть какой-нибудь результат.

- Послушай, Келли, - сказал я. - Твой брат для меня, это... В общем, ты понимаешь. Мне хотелось бы повидать его, если, конечно, он...

Келли и доктор заговорили одновременно.

- Ну разумеется, только лучше не сейчас, а потом - когда он немного оправится и будет вставать, - сказал один.

- Лучше в другой раз, я только что дал ему снотворное, - сказал другой, и, неуверенно переглянувшись, они оба замолчали.

- Тогда пошли выпьем, - предложил я, прежде чем они успели придумать новую отговорку.

- Вот теперь ты говоришь дело, - воодушевился Милтон. - Ты тоже с нами, Келли, тебе это полезно.

- Я не пойду, - сказал Келли. - Гэл...

- Я его вырубил, - откровенно признался доктор. - Ему нужно поспать, а если ты останешься с ним, ты будешь кудахтать над ним, как курица, и сдувать с него пылинки, пока в конце концов не разбудишь. Идем, Келли, я тебе как врач говорю.

Я наблюдал за этой сценой и испытывал самую настоящую боль, оттого что ко множеству моих воспоминаний о Келли я вынужден было добавить еще одно воспоминание о Келли колеблющемся. Впервые на моей памяти он в чем-то мучительно сомневался, и мне было тяжело на это смотреть.