– Ты труп, капитан, – пропыхтел Семеныч на ходу, – я снова тебя уделал. Ты меня в лазарет отправил, а я тебя – прямиком на кладбище.

– На Новодевичье, – пробормотал Бондарь, свирепо дробя зубами мускатное ядрышко. Он сомневался, что подобные уловки способны полностью заглушить запах перегара, но надеялся, что от него не будет разить как от пивной бочки.

– Почему именно на Новодевичье? – насторожился Семеныч, остановившийся возле своего стола, на котором одиноко торчала настольная лампа в зеленом колпаке. В его лице, освещенном снизу, проступило нечто демоническое.

– А мне там нравится, – сказал он. – Тишина, покой. Хоть самому в землю ложись.

– Типун тебе на язык, капитан.

Неодобрительно хмурясь, Семеныч разложил на столе принесенные мишени с силуэтами условных противников. Вместо сердец у них были белые круги диаметром примерно в семь сантиметров. Семеныч попал в «яблочко» трижды. Бондарь поразил свою фигуру столько же раз, но все его пули прошли чуть левее сердца и несколько ниже.

– Ты продырявил мне левую стенку желудка, – прокомментировал Семеныч со знанием дела. – Сквозные ранения, от таких не умирают. А у тебя вместо сердца форшмак. Хана тебе, капитан.

– Хана, – согласился Бондарь, забросив в рот мятную таблетку.

– Три-ноль в мою пользу. С тебя шестьдесят рублей, капитан.

Бондарь безропотно отсчитал проигранные деньги. «Если бы освещение было получше, – подумал он, – я бы не промазал». Но Семеныч настаивал, чтобы стрельбы проводились в сложных условиях. По его словам, полутьма и предельная дистанция создавали обстановку, похожую на боевую. «Умение попасть в ярко освещенный кусок картона с десяти метров ничего не доказывает», – любил повторять он.

Бондарь был полностью с ним согласен, хотя не видел в Семеныче серьезного соперника. Старик пускался на уловки с приглушенным светом лишь для того, чтобы его мишень невозможно было разглядеть издали. Как правило, она была прострелена заранее и чуть ли не в упор, о чем свидетельствовал характер пулевых отверстий. Бондарь давно догадывался об этом, но помалкивал. Его интересовала собственная меткость, а не дырки, проделанные Семенычем. А собственная меткость оставляла желать лучшего.