По давно забытым причинам со времен Второй мировой войны мост, по которому Манго переходил реку с правого, западного, берега на левый, называли Ростокским. Висячий, выкрашенный в скучный темно-красный цвет, с пешеходными дорожками по обеим сторонам, он был довольно широк. Три моста вверх по реке, каменные Александровский и Святого Стефана и разводной Рендолф, сияли яркой иллюминацией. Лавина света накрывала зыбкую, с маслянистым блеском поверхность воды, но под мостами вода казалась почти черной. Манго посмотрел направо, и перед ним открылась иная картина. Южнее Ростокского, вниз по реке, мостов не было, по берегам в сгущающихся сумерках едва проглядывали унылые постройки, должно быть, товарные склады. Всего половина седьмого, а городские окраины утонули во мраке, лишь красные огоньки проблескивали на подъемных кранах. На горизонте, в бледном мартовском небе с трудом угадывалась гряда высоких холмов.

Манго остановился под фонарем на южной стороне моста. Тусклый свет падал на высокую — где-то по плечи ему — стену-заграждение. Глубина реки под мостом издавна привлекала самоубийц. Тихо и пустынно.

Этим вечером река сильно пахла нефтью, рыбой и еще какой-то тухлятиной. С легким шорохом плескались волны у высокой набережной. Скользкая слизь и прибившиеся водоросли покрывали ее пеструю, похоже, гранитную облицовку.

Манго спустился с моста и направился вдоль набережной в сторону Бекгейтской лестницы. Вокруг — ни души. Вряд ли кто жил здесь. Возможно, какой-нибудь рыбак и задерживался у парапета с удочкой, но не в этот час. На широкие марши лестницы из окон паба лился свет. У стойки бара Манго разглядел двоих мужчин. Единственная освещенная комната, уютная и чистая, и эти мирно беседующие пьяницы составляли резкий контраст мрачному и безжизненному окружающему пространству.