Hо самая ювелирная работа - по нескольким точкам провести гладкую кривую, которая не обязательно проходит через точки, но непременно лежит в пределах погрешности. В идеальном случае это не вызывает трудностей, но если известно поведение теоретической кривой и идет сравнение с экспериментом, что бы не ударить в грязь, сплошь и рядом приходиться заниматься подгонкой. Ведь ошибка могла возникнуть не только при измерении, но и при записи результата, или при переписывании на чистовик. Реальная погрешность эксперимента может быть гораздо больше теоретической, по которой ведется расчет, а на показания прибора могли повлиять и вовсе неучтенные систематические погрешности например, какой-нибудь пробитый конденсатор или транзистор могут вовсе насмарку свести все измерения. Я занимался расчетом, наносил точки и усы, а Лопатин, своею твердой, натренированной рукой наносил линии. Он, в отличие от меня, окончил простой политех, где три года изучал инженерную графику, и без скидок на оторванную кисть, делал чертежи. Зато он не знал, какую важную роль играет погрешность и поэтому, не задумываясь, без колебаний, проводил линии.

Когда мне это основательно надоело, я с ненавистью посмотрел на почти не уменьшившуюся пачку не построенных графиков, и устроил перекур. Я отправился в лабораторию к Литвину. Мне нравился этот ироничный, острый на язык мужик. Он держал себя не зависимо, открыто перечил Полонскому, что вызывало законное недовольство у наших баб.

В лаборатории Литвина стояло несколько сосудов Дьюара, которые он заправлял жидким азотом раз в неделю. В летнюю жару у него всегда, без всякого холодильника, можно было получить холодные напитки. Еще у него стояла электрическая печь для отжига образцов. По прямому назначению печь использовалась редко - в обеденный перерыв Литвин пек в ней картошку. У него была отработанная до совершенства технология. Я и попал к нему впервые в обеденный перерыв. Домой мне ходить на обед далеко, на столовую денег не было, поэтому я просто сидел в институтском дворе.