Теперь в полупустом вагоне он пытался вспомнить главное. Он внимательно рассматривал местные деньги, стараясь научиться различать купюры. Гасан поменял вчера триста российских рублей на манаты. Еще столько же Комбат оставил на потом, других денег у него не было. Финансовый вопрос тоже надо решать – он не собирается существовать здесь на чьем-то иждивении.

Небольшая станция Насосная оказалась настоящим железнодорожным узлом – множество путей собирались здесь в пучок. Особого оживления не наблюдалось: платформы с контейнерами, порожние товарные вагоны, цистерны, заляпанные мазутом, судя по всему, стоявшие на месте уже не первый день. Время от времени проносился, громыхая на стыках, состав, которому загодя открывали зеленый свет. Потом око светофора снова наливалось красным цветом, и все возвращалось в обычный, вялотекущий ритм.

Самое тягостное и мучительное время испытываешь тогда, когда ничего толком не известно, когда фигуры врагов даже не маячат на бледном горизонте.

Прозвучало объявление по станции, в котором Рублев понял только одно слово “гатар”, что означает “поезд”. Он никогда специально не изучал языки, но незаметно для себя усваивал отдельные слова, выражения. Ругательства и проклятия, названия цифр, бытовые слова, обозначения смерти – уважительные, скорбные, презрительные. Азербайджанский имел много общего с казахским, туркменским, татарским, турецким, и это как-то помогало.

Проходя по городским улицам, он вдруг начинал понимать крохотный обрывок фразы. Русской речи почти не было слышно, а в прошлый приезд, двенадцать лет назад, она звучала даже чаще, чем местная…

За объявлением не последовало никаких событий, вагоны и цистерны продолжали плавиться под солнцем. Продолжительная тишина действовала угнетающе на Комбата. Слишком часто в его жизни она предшествовала нападению из-за угла или выстрелу в спину.