— Тогда — все, — сказала Алвиарин, легко поднявшись с табурета. Остальные последовали ее примеру, поправляя юбки и шали. Кое-кто уже повернулся к дверям. — Через три дня я ожидаю…

— Разве я дала вам, дочери мои, позволение уйти? — в первый раз с того момента, как все расселись, заговорила Элайда. Все удивленно посмотрели на нее. Удивленно! Кое-кто вернулся к своему табурету, но без всякой спешки. И ни единого слова извинения! Слишком долго она сносила подобное отношение. — Раз вы уже стоите, то дослушаете меня стоя. — Те, кто собирался сесть, на мгновение в замешательстве замерли, и, когда они со смущенным видом выпрямились, Элайда продолжила: — Я не слышала ни слова о поисках той женщины и ее спутников.

Незачем было называть имя «той женщины», предшественницы Элайды. Все знали, кого она имеет в виду. А самой Элайде с каждым днем все труднее становилось даже мысленно упоминать имя прежней Амерлин. Та женщина виновата во всех ее трудностях. Во всех!

— Поиски осложнены тем, — ровным голосом промолвила Алвиарин, — что мы распустили слух о ее казни.

У этой Белой лед вместо крови. Элайда упорно смотрела ей в глаза, пока та не добавила запоздалого обращения «матушка», но голос ее был безмятежен, чтобы не сказать небрежен.

Элайда обратила свой взор на прочих, добавила в голос стали:

— Джолин, за поиски отвечаешь ты, как и за расследование обстоятельств побега. И в том, и в другом случае я слышала лишь жалобы на затруднения. Вероятно, ежедневная епитимья придаст тебе усердия, дочь моя. Напиши, какое наказание кажется тебе подходящим, и представь записку мне. Если я сочту епитимью… не слишком строгой, она будет увеличена втрое.