– Ну что, допрыгался? – спросил Прашкевич.

– А в чем дело?

– А то ты не знаешь? – усмехнулся мент. – Два часа назад какой-то придурок в ватнике всадил гранату в «БМВ» Дорофея.

– И ты что, огорчен смертью шефа? – спросил Малюта, приподняв голову и прищурив насмешливые серые глаза.

Прашкевич навис над Вырубовым.

– Ты беспределыцик, Малюта, – сказал он. – Ты убиваешь, как кролик срет часто и где хочет. Ты лезешь в бизнес, в который улица никогда не лезла, и сегодня тебе пришел конец. Твой киллер жив. И Лешка Анциферов жив. И они оба показывают на тебя, как на заказчика.

На самом деле Прашкевич врал. Он даже не знал, кто был киллером, и опознать погибшего по тому, что от него осталось, было достаточно затруднительно. Он, правда, опознал другого человека, Алексея Анциферова, одного из быков Малюты. Но сейчас Анциферов лежал в больнице на операционном столе, а когда Прашкевич с начальником СОБРа пришли в больницу, они увидели, что Анциферов в глубокой коме.

Но Малюта всего этого не знал. Место аварии окружили плотным кольцом, остатки машины подчистили и увезли, слухи менты нарочно запускали самые противоречивые, и трудно было понять, живы ли те, кто сидели в «девятке», и если живы, то как себя чувствуют.

– Собирайся, – повторил Прашкевич, – тебя уже ждут на Посадской.

На Посадской находился единственный в городе следственный изолятор.

– Завтра меня выпустят, – проговорил бандит, – а тебя уволят.

Прашкевич уже не мог сдерживаться…

– Тебя выпустят завтра, а пришьют ночью, – рявкнул он.

Камера, в которую определили Сергея Вырубова, была отнюдь не пресс-хата, употребляемая для внушений несознательным арестантам. Это была обычная камера с десятью шконками и двенадцатью подследственными. Четверо из подследственных были почетными рецидивистами, свято соблюдавшими воровские традиции и отмотавшими у хозяина не один срок. Пятый был авторитетный бродяга по кличке Мешок, чалившийся десять лет назад с Дорофеем в одной зоне.