– Ты грустная, – сказал Семин. – Что случилось?

– Не знаю. Они все какие-то… одинаковые там были. И одинаково завистливые. Говорили глупые комплименты и думали:

«Вот стоит баба Семина, и поэтому она была главным архитектором. А моя баба сделала бы не хуже…»

– Глупости, – сказал Семин, – ты лучшая в крае. Я бы не заказал отделку своей квартиры никому, кроме самого лучшего художника по интерьерам.

Он засмеялся и начал целовать ее, все нежней и настойчивей, как будто не было ни поздней ночи, ни длинного, отупляющего вечернего празднества.

Спустя час они еще не спали: Елена лежала, прижавшись к Семину, и круглая, как сыр, луна светила через кисейные занавеси спальни, освещая уголок старинной вазы и использованный презерватив, скинутый куда-то на ковер. Им было так хорошо, как только может быть хорошо двоим беззаветно влюбленным друг в друга людям.

– А как Вырубов попал на прием? – вдруг спросила Елена.

– Малюта? Офис, наверное, снял. У нас штуки три компаний, в которых он значится в членах совета директоров, я даже внимание обратил. А ты что, с ним знакома?

– Сегодня познакомилась. Он предложил мне заняться реконструкцией универмага.

– Какого?

– Наверное, центрального. У него же центральный универмаг? Мы договорились завтра на три часа.

– Тебе не стоило договариваться, не посоветовавшись со мной, – сказал Семин.

– Почему?

– Потому что теперь тебе придется отказаться от встречи.

– Я не откажусь, – сказал Елена.

– Почему?

– Потому что, если я буду переделывать универмаг Малюты, мне уж точно никто не скажет, что это твоя протекция…

– Дура, – равнодушно сказал Семин.

– Ты с ним когда-нибудь сталкивался?

Семин не ответил.

Уже ночью, когда Елена заснула, Семин долго ворочался с боку на бок, а потом нашарил халат и спустился вниз, в большую и темную кухню, освещенную белым заоконным светом от мерцающих во дворе фонарей.