Панков прошел мимо них в гостиную, застеленную красно-зелеными коврами, и увидел Ниязбека. Тот молился, обратившись лицом к Мекке. Рядом, на покрытом ковром топчане, валялся «Калашников» с широким серым ремнем. Стол в гостиной был полностью заставлен нехитрой едой: лепешками, зеленью, краснобокими помидорами и тарелками с большими вареными кусками мяса.

Ниязбек кончил молиться, встал, сложил коврик и надел носки. Потом молча сел на топчан.

Панков сел напротив.

– Ты его любил? – спросил Владислав.

Он мой старший брат, – ответил Ниязбек терпеливо, словно русский задал какой-то ребяческий вопрос. Подумал и добавил: – Он меня вырастил. Он был на семь лет старше.

– Ты часто с ним виделся?

– Последний раз – девять лет назад. Я был у него на новоселье. В Москве. Там были его друзья и директор его института, и мой брат начал стыдить меня при всех. Он сказал, что он депутат, что у него вот есть квартира и водитель и что институт, в котором он раньше работал, платит ему пятьсот долларов в месяц только за консультации. «Можно жить достойно и не убивать людей», – сказал он.

Ниязбек помолчал, и Панков увидел, как шрам у него на шее вдруг вздулся, как капюшон кобры.

– Я вышел из квартиры с директором института. Когда мы спустились площадкой ниже, я ударил его, как собаку, и сказал: «Я даю тебе две тысячи, почему ты передаешь брату пятьсот долларов? Я тебя потеряю».

– И что было дальше? – спросил Владислав.

– Брат вышел на лестницу, чтобы проводить этого директора. Они ведь дружили. Он слышал, как я его бил. Он спустился вниз и спросил: «Квартира тоже от тебя?» – «Да», – ответил я. Через месяц он уехал в Америку. Больше я его не видел.

– И сильно ты побил директора? – спросил Владислав.

– Меньше, чем он заслуживал.

Они молчали несколько секунд. За окном в честь покойника трещали автоматные выстрелы.