Дамиан, как ни странно, отлично помнил этого послушника Алексия, которого два месяца назад нашли и вернули в монастырь после двенадцатилетнего отсутствия. Лешек – заблудшая душа, или Лешек – дар божий. И за его волшебный голос экклесиарх, старенький отец Паисий, прощал ему заблудшую душу, равно как и все остальные его прегрешения. Высокий, худенький, этот Лешек более всего напоминал отрока, хотя отроду ему было что-то около двадцати пяти – он всегда выглядел моложе своих лет, Дамиан запомнил его еще в приюте. Несомненно, тот и ребенком отличался от сверстников, простеньких крестьянских мальчиков, чем уже тогда невероятно раздражал Дамиана: мальчик вызывал у него подсознательный страх, непонятное стремление спрятаться от взгляда его огромных светлых глаз, как будто укоряющих в чем-то. Глядя на этого ребенка, Дамиан испытывал чувство вины, и, наверное, именно поэтому его постоянно преследовало желание запугать, заставить опустить глаза, пригнуть голову мальчика к земле… Только от чувства вины это не спасало – по сравнению с другими приютскими детьми тот и так был запуган без меры, потому что отставал от сверстников по росту, и характером обладал слабеньким, сломать который ничего не стоило.

В детстве отрок напоминал Дамиану котенка, сосущего молоко из брюха матери – младенческие безвольные чуть приоткрытые губы, бесхитростные, как у гукающего грудничка, движения тонких пальчиков, постоянно что-то перебирающих, продолговатая ямочка на подбородке, которую мальчик все время пытался разгладить рукой; его узкие плечи Дамиан мог полностью покрыть ладонью. Взгляд его, всегда удивленный, из-под длинных, загнутых вверх ресниц стремился куда-то вдаль, и по гладким волосам, цвета зрелого каштана, так и тянуло провести рукой.

Лешек – дар божий… В придачу к никчемно-умилительной внешности, отрок имел поистине ангельский голос. Паломники, которые в жизни монастыря всегда играли немаловажную роль, в первую очередь, внешнеполитическую, впадали в религиозный экстаз, слушая его пение, и пускали сладкие сопли.