И вот впереди показался синий просвет. Сил бежать уже не было: ноги подгибались, как пластилиновые, перед глазами толкли мак черные мушки, лицо неимоверно щипало от пота, затекавшего в расцарапанные ветками раны. На последнем издыхании Федор выполз "на четырех ведущих" на опушку. Невдалеке от леса серебрился в лунном свете округлый ангар.

"На последнюю электричку я как пить дать опоздал - придется до утра здесь куковать, - размышлял он на пути к ангару. - Во сколько же я тогда в Москве буду? А если... нет, не во Франции ведь я, в конце концов, НотрДам в Глазго!" Он подошел к двери, постучал костяшкой согнутого пальца и прислушался: в ответ раздалось недовольное поросячье повизгивание. "Анна Иванна, наш отряд хочет видеть поросят и потрогать спинки..." - вспомнился ему детский стишок. Дверь в сарай оказалась незапертой. Федор шагнул в вонючую темноту, наощупь пробрался в угол, опустился на теплые опилки, устроился поудобнее и мгновенно заснул.

Сначала ему снился липкий кошмар - первозданный хаос бессмысленных абстракций, которые он пытался составить в единое целое, но они из рук вон плохо состыковывались между собой. В конце концов, ему удалось собрать из разрозненных разновеликих фрагментов закрученную в спираль разноцветную мозаику. Он перепрыгивал с одного кусочка этой гигантской мозаики, рисунок которой нельзя было разобрать вблизи, на другой, пока не оказался в собственной квартире.

Был солнечный осенний день. Солнце светило так, как имеет обыкновение светить по воскресеньям и церковным праздникам. Настроение у Федора было приподнятое, почти торжественное, но он не мог понять, по какому случаю. Тут же он заметил, что обеденный стол раздвинут на всю свою длину, застелен крахмальной скатертью и заставлен посудой, столовыми приборами и богатой снедью. Часы показывали пять вечера; пастельных тонов солнечный свет мягко вливался в окно, нежно касался стола и затейливо преломлялся в пустых пока фужерах, высвечивая их хрустальные грани фиолетовым, красным, желтым и зеленым. Федор обратил внимание на то, что он в белой рубашке. "Сегодня какой-то праздник, это как Божий день ясно", - подумал он, поправляя перед зеркалом узел на серебристом галстуке.