— Скалы, я думаю, отличные друзья. Надежные, как камень.

— Мне так хочется, чтобы кому-нибудь было интересно то, о чем мы с тобой говорим, — сказала Леоа. — Хоть что-нибудь: природа Марса, программа Всеобщего Процветания, что угодно. Мне не важно, что именно мы скажем в наших репортажах и что вообще получится в результате, только бы зрители услышали нас и им стало действительно интересно. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Думаю, да, — ответил Торби, хотя сам не разделял подобных чувств.

Впрочем, собственные чувства он вообще редко осознавал и выражал, так что вполне можно было сделать вид, что он разделяет чужие.

За несколько минут до входа Борея в атмосферу они решили проверить, все ли готово. Сталкеры были переведены в автономный режим и заняли нужные позиции, однако обоим журналистам почему-то казалось, что они все-таки могли чего-то не предусмотреть.

— А ты ведь в последний раз увидишь Борей, свою родину. Не переживаешь из-за этого?

Торби повернулся к Леоа, отключил затемнение шлема, включил подсветку так, чтобы его собеседнице как можно лучше было видно его лицо. Ему казалось важным прояснить этот вопрос раз и навсегда. Между тем северная часть неба уже озарилась всполохом приближающегося Борея.

— Я вырос на Борее, но не считаю его своей родиной. Во-первых, когда я там жил, меня почти никуда не выпускали. Ребенка же не оденешь в скафандр и не отправишь погулять. А когда я улетал оттуда четыре недели назад, от непрерывного таяния льдов и сильного испарения, начавшегося, когда Борей стал приближаться к Марсу, ландшафт там изменился до полной неузнаваемости — я не мог найти тех мест, которые знал в детстве, хотя к моим услугам были радар и термограф. Даже Печенюшный холм куда-то пропал. Впрочем, если бы я и нашел там что-нибудь, на Борее было настолько темно, что сквозь пелену пыли и пара мне все равно не удалось бы толком ничего снять. Борей моего детства, находившийся неподалеку от Нептуна, перестал существовать уже более десяти лет назад. Сейчас он уже не тот. Совсем не тот.