— Знаешь, Рома, это все наивные мысли о том, как улучшить природу человека. Казалось мне, узрев возможное будущее, человек задумается. Может, бережнее станет к себе относиться, на ерунду перестанет размениваться. Ведь известно, что такие изменения происходят со многими, пережившими клиническую смерть. А здесь смерть не требуется, достаточно нескольких минут на кресле. Но оказалось, что дело совсем не в аппарате, а в самом человеке.

— А сами Вы никогда не хотели…, — я мотнул головой в сторону кресла, — Вы ведь тоже ученый.

— Боюсь, — признался изобретатель. — Однажды…

Его прервали дикие возгласы и рев. Перед моим мысленным взором мгновенно всплыло воспоминание прошлого: Средняя Азия, худой старик в драном халате тянет за повод упирающегося ишака, а тот ревет, ревет, ревет… Ишаков, конечно, в институте не водилось, а источником шума являлась растрепанная квадратная бабища, которую наш директор с неожиданной сноровкой протащил в дверь мастерской и подтолкнул к Раеведу. Прекратив голосить, бабища влезла на кресло и покорно подставила голову под опускавшуюся рабочую камеру. Вадим Петрович щелкнул тумблером, включая аппарат, и облегченно вздохнул.

На его щеке красовалась свежая царапина, а галстук сбился набок, открывая рубашку с вырванными пуговицами.

— Жена Платоныча, что ли? — поинтересовался я, кивая в сторону аппарата.

— Она самая. Анну Кирилловну у нее еле отбили. Утихомирилась лишь тогда, когда я разрешил ей использовать аппарат. Она все кричала, что тоже на Гробоглаз хочет залезть…

Директор повернулся к Вениамину Алексеевичу и заявил:

— По институту уже слухи всякие пошли. Васек пить бросил, Анна Кирилловна в блуд ударилась. Пора прекращать эксперименты. Вы, надеюсь, больше никого в загробный мир не отправляли?

Биофизик рассказал о итогах испытания с Серегой и Вадим Петрович кивнул:

— Да, так и есть.