Кое-как втиснувшись в штурманское кресло и включив противоперегрузочную систему на полную мощность, Стафо почувствовал облегчение. Но это длилось недолго. Снова стала мучить огромная тяжесть.

Очнувшись от тяжёлого забытья, Стафо пошевелился в кресле, устраиваясь поудобнее. Дышалось тяжело, в груди хрипело.

Роб, Роб! Как он мог забыть о Робе!

Стафо нажал кнопку вызова, и через несколько минут в штурманскую рубку как ни в чём не бывало вкатился Роб. Выглядел он как обычно, только движения его стали, пожалуй, более замедленными.

– Где ты был, Роб? – спросил Стафо, насилу ворочая распухшим и тяжёлым языком.

– В кают-компании, – с готовностью пророкотал робот в ответ. Он не выразил ни малейшего удивления, что видит штурмана бодрствующим, хотя, конечно же, знал что все члены экипажа «Ренаты» должны в настоящий момент находиться в глубоком анабиозе. Традиция не программировать роботам эмоций, Стафо это знал, восходила к седой древности.

– В кают-компании для тебя нет работы, – заметил Стафо.

– Знаю, – согласился робот. – Но я не мог выйти оттуда.

– Люк заклинился? – воскликнул Стафо, живо вспомнив недавние события.

– Верно, и люк. Но это было потом. А поначалу я не мог подняться – лежал ничком: конечности подгибались. Повышенная сила тяжести, – пояснил Роб.

– Как же ты поднялся?

– Потом щупальца адаптировались, все пришло в норму.

«Вот что значит самонастраивающаяся система! – подумал Стафо. – Роб автоматически приспособился к условиям повышенной тяжести… Права Антуанетта: как несовершенен человеческий организм!»

– Весь экипаж лёг в анабиоз? – спросил Стафо.

– Весь, кроме тебя, штурман. А почему ты…

– Об этом потом, – оборвал Стафо. Хорошо, что Антуанетта сейчас там, со всеми. В состоянии глубокого анабиоза человеческий организм нечувствителен к перегрузкам.