– А вот откель в том же Пронске людишки сведали – кто перед ним стоит, да с чьей дружины вои эти будут?
– Так они сами об себе сказывали – не таились, – пояснил Мстислав.
– Ишь ты, – осуждающе качнула головой Ростислава. – И впрямь не таились. И это мне тоже в диковину.
– А тут-то чего дивиться? – не понял князь.
– Дело-то уж больно страшное. Чтоб детишек убить – не каждая черная душа такой грех на себя возьмет, а коли и возьмет, так все едино – с утайкой да с опаской к нему приступит. А тут еще и похваляются.
– Видать, вовсе без Бога в душе людишки те были, – вздохнул Мстислав.
– Может, и так, – не перечила Ростислава. – А может и иначе быть. След они свой заметали. Как зайцы на снегу петли делают, чтоб охотник не додумался, куда за косым идти и где он в нору забился.
– След заметали, а сами о себе сказывали во весь голос, – усмехнулся князь.
– А его всяко можно замести. Вот, к примеру, убегла я с Новгорода, а ты за мной вдогон. А я везде на пути своем говорю людям: из Смоленска я, Агафья Володимировна, князя тамошнего дочь, ко святым местам в Суздаль еду.
– Так ты мыслишь, что и они… – протянул Удатный и с невольным восхищением поглядел на умницу дочь.
– Мыслю, батюшка, – кивнула она, тут же подкрепив свою мысль: – Сказывали, что у Константина, когда он из Исад бежал, от воев Глебовых спасаясь, всего трое али четверо осталось из дружины всей. Да и сам он весь в ранах. До того ли ему было, чтоб о детишках княжьих думать? Да и на что они ему? Ведь в Рязани не он сидит, а его брат Глеб. Опять же и послать ему некого, да еще сразу во все места. А ведь сказывают, токмо в Пронск десятка три приехало, да и в другие грады столько же – ты сам-то сочти, батюшка.