— Вырежу! — отпарировал Вениамин Леонидович, столь энергично вытолкнув это страшное слово, что псалмопевец даже вздрогнул, — А что касается плеши, то она всегда преждевременна. И вашу, между прочим, тоже своевременной не назовешь, гражданин баптист.

Противник, опозоренный, ретировался.

Читатель, должно быть, убедился, что в лице Вениамина Леонидовича Нарзанова он познакомился с убежденным атеистом, абсолютно лишенным каких-либо религиозных предрассудков. Однако нынче, блуждая по палубе, Нарзанов вел себя по меньшей мере странно и вовсе неподобающе воинствующему безбожнику.

Всякий раз, как теплоход, взревев могучим протодьяконским басом, разворачивался против течения, у Вениамина Леонидовича екало сердце, начинало сосать под ложечкой, и он, вперив затуманившийся от волнения взор в растущую будто на дрожжах, пристань, мысленно призывал: «Пронеси! Пронеси! Пронеси!..»

Все это сильно смахивало на молитву. Молодой философ был противен самому себе. Ему было стыдно, хотя он и не адресовался со своими «Пронеси!» к конкретному верховному существу, многократно развенчанному Нарзановым в пламенных лекциях. Но и это уже попахивало идеализмом.

Что же случилось с Нарзановым?

Он был влюблен. Влюблен в свою молодую жену — смешливую, подвижную и чуточку легкомысленную блондинку с невероятно большими, стреляющими во все стороны глазами.

Молодожены совершали свадебное путешествие. Сейчас они плыли по Волге. Затем намеревались пересечь Каспий и из Красноводска добраться до Бахкента, имея своей конечной целью нанести визит далекому дяде Феде. Он давно звал племянника погостить, «обозреть Бахкент — город-сад глазами диалектика».

Как всякий влюбленный, Вениамин Леонидович был чуточку идолопоклонником, готовым во имя своего кумира на всяческие безумства. А кумир требовал безумств.