— Я не бросал жребия, — покачал головой Питер. — Ты прекрасно понимаешь: я ушел, потому что…

— Потому что струсили, — подхватила Инга. — Да, это я поняла. Питер молчал. Солнце выкарабкалось из туч, улеглось на них, как на перине, и принялось прожигать в тучах каверну, чтобы опустить в нее лучи, расплавить утреннюю серость, а потом и до леса добраться, высветлить каждый листок, каждый ствол — и дорогу, которая вела вниз, в Долину.

— Испытайте меня, — сказала Инга.

— Как? — спросил он.

— Как хотите.

— Я хочу… — пробормотал Питер, заслонившись ладонью от солнечного света, — чтобы ты была рядом, но сама решала, быть ли тебе рядом со мной.

— Я решила.

— Ты знаешь меня всего три дня.

— Я знаю вас всю жизнь, — возразила Инга. — И всегда вас ждала. Я думала, вы никогда не придете, потому что таких людей не существует.

— Уже не существует, — поправил Питер.

— Уже, — согласилась Инга и добавила: — Давно.

— Сколько тебе лет? Семнадцать?

— Девятнадцать.

— Да? — с сомнением сказал Питер.

— И полтора месяца.

— А я, — сказал Питер, — еще помню время, когда по дорогам ездили машины и в домах было центральное отопление.

— Какое? — спросила девушка.

— Центральное. Были станции, работавшие на мазуте или угле, они нагревали воду, вода по трубам поступала в квартиры, и зимой было тепло, как летом.

— Вы ездили на машине?

— Я — нет, я тоже родился слишком поздно, хотя и раньше тебя, — Питер посмотрел Инге в глаза и добавил: — Значительно раньше.

— В нашем городке, — продолжал он, повернувшись так, чтобы солнце не слепило глаза, — машин не было, но рядом проходило шоссе на Москву, и по нему время от времени, раз в день, а потом все реже, проезжали машины. Одни медленно, виляя из стороны в сторону, и на лицах водителей был такой ужас… Я каждый раз думал: если вам страшно, зачем вы садитесь за руль?