- Что ж, это хорошо, это разумно, - сказал Торстайн. - Так выпьем за твою невесту!

Выпили. Один лишь я не пил - задумчиво смотрел на Сьюгред...

Да! И она вместе со мной не выпила! А после...

А после зашумело у них, у всех остальных, в головах - и они стали расспрашивать меня все сразу, наперебой, и обо всем подряд: что мы в нашей стране едим и что мы пьем, и как мы веселимся, и как мы воюем. И я отвечал им со всею возможной подробностью. Потом Торстайн сказал:

- Люди мои! Пора знать честь! Наш гость устал. А завтра у него тяжелый, трудный день!

И пир закончился. Все разошлись. Мне - теперь уже одному - было постелено в трапезной возле огня. Лузая же куда-то увели. Я лег...

И сразу же заснул. И спал без всяких сновидений. Утром проснулся свежий, отдохнувший. И снова никого в землянке в это время уже не было. Я сел, привалился спиною к стене и принялся ждать. Ждал. Ждал...

Явилась Сьюгред. Спросила:

- Ты голоден?

- Нет, - сказал я. - Вернусь, потом поем.

Она вздохнула. Я спросил:

- Боишься за отца?

Она кивнула. Я тогда... Вот тогда я и подумал: а до чего же ты красивая, красивее тебя я никого на свете не видел! Но красота нужна только рабыням. А дочерям свободных людей нужно золото, и чем больше золота, тем это лучше. Вот я вчера рассказывал о дочери Цемиссия. За ней, так говорят, Цемиссий выделил приданого пять больших торговых кораблей-зерновозов, доверху груженых червонным золотом самой высокой пробы. От женихов отбою нет! Но разве можно вас сравнить - тебя и ту ярлиярлову дочь, о которой даже сами руммалийцы, не стесняясь, рассказывают...

И я так и сказал:

- А ты красивей всех! И не нужна мне никакая Руммалия!

И тут я встал, и подошел к ней - совсем близко. Она не отстранилась...