– Джим, я нашла чудесные лосиные мокасины, костюм «сафари», шерстяные носки, рубашки и…

– Послушай, – оборвал он ее, – ты знаешь, сколько все это стоит? Почти тысячу четыреста долларов!

– В самом деле? Примерь сначала рубашки. Они…

– О чем ты только думаешь, Линда? Зачем тебе все это тряпье?

– Носки достаточно велики?.. Это тряпье? Мне все нужно.

– Да? Например… – Он пробежал взглядом по биркам. – Например, водолазная маска с плексигласовым стеклом за девять долларов девяносто пять центов? Зачем?

– Ну, я буду в ней изучать дно пруда.

– А нержавеющий сервиз на четыре персоны за тридцать девять долларов пятьдесят центов?

– Пригодится, когда мне будет лень греть воду. – Она с восхищением поглядела на него. – Ой, Джим, посмотрись в зеркало. Ты романтичен, как охотник из романа Хемингуэя.

Он покачал головой.

– Не понимаю, как ты вылезешь из долгов. Подсчитай свои расходы, Линда. Может, лучше забудем о пианино, а?

– Никогда, – твердо сказала Линда. – Меня не волнует, сколько оно стоит. Пианино – это капиталовложение жизни, и оно ценно этим.

Она была в неистовстве от возбуждения, когда они приехали в Верхний город к кинозалу Штейнвея, и помогала, и вертелась у него под ногами. Ближе к вечеру, напрягая мускулы и нарушая тишину Пятой Авеню, они водрузили пианино на приготовленное место в гостиной Линды. Майо в последний раз толкнул его, чтобы убедиться, что оно прочно стоит на ножках, и, обессиленный, опустился на пол.

– Линда! – простонал он. – Мне было бы легче идти на юг пешком.