Сколько времени потребуется на это?" Ну, здесь следует расчет: столько-то времени на изучение эндшпилей, столько-то - на дебюты, и так далее. Всего двести часов. "Затратив двести часов, юноша, даже если он не обладает шахматным талантом, должен сделать такие успехи в игре, что займет место среди этих двух-трех тысяч". Обратите внимание: двести часов и мастер в качестве учителя. А в моей машине собрана вся шахматная премудрость мира. Информация, соответствующая сотням тысяч часов..."

Я лежал в своей темной каюте, прислушиваясь к неясному шуму. Я устал за день, мне хотелось спать, но, превозмогая сон, я вслушивался в этот шум. И вдруг я понял: так гудит морская раковина, если поднести ее к уху. Старый корабль гудел, как морская раковина.

Я заснул с мыслью о редкой удаче: такие дни бывают не часто, но они приносят в жизнь волшебные отзвуки сказок.

Утром Прокшина не оказалось в кают-компании. На столе, под термосом, лежала записка: "Двинулся к больным. Завтракайте, не ждите. В термосе какао, прочее - на столе. Шахматы - в тумбочке".

Быть может, это смешно, но я с утра _прислушивался_, надеясь уловить в себе хоть какую-то перемену после эксперимента. Меня смущала скоропалительность происшедшего. Слишком уж быстротечен был эксперимент.

Прокшин водрузил себе на голову "забрало" и просидел так минуты полторы. Потом настала моя очередь. "Забрало" больно сдавило виски. "Ринулись", - скомандовал Прокшин, и я увидел мерцающий матовый свет.

Глаза были плотно прикрыты нижним щитком "забрала", но свет я видел. Пожалуй, это единственная необычная деталь эксперимента. Свет неяркий, мягкий. Такой свет (только более слабый) можно увидеть, если потереть закрытые глаза.

- Что делать, - сказал Прокшин, - экзотики в этой процедуре действительно маловато. Но именно в этом сила! Между нами говоря, вы просмотрели главное.