Ишь ты, Лев Толстый... Вообще-то правильно, конечно: толстый - значит, и пишет толстые книги. Не то что какой-то там Пушкин: "Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет..." Или "Сказка о рыбаке и рыбке" - с картинками, а тоню-ю-у-сенькая...

На меня с фотографии глянуло лицо очень сердитого, совсем и не толстого дядьки, с бородой почти как у Отто Юльевича Шмидта, только совершенно белой. "Ан-на Ка-ре-ни-на" - прочел я. Имя-фамилия! Все ясно... А я - Лешка Кульков...

"Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива посвоему. Все смешалось в доме Облонских..."

Умею! Умею!! Умею!!!

Я чувствовал, как у меня вырастают крылья. Мне хотелось летать и петь... В общем, как пелось тогда по радио и на демонстрациях: "Нам всем даны стальные руки-крылья, а вместо сердца - пламенный мотор!"

В один прекрасный вечер наша семья: мама, папа, я и кошка Василиса сидели за круглым столом под оранжевым абажуром и мирно пили чай с вишневым вареньем. Василиса варенье не ела, но сидела просто так, за компанию, на стуле, смотрела вверх, и в зеленых ее глазах абажур отражался с изнанки.

Вдруг раздался грозный стук в дверь.

- Войдите, - одновременно откликнулись отец и мать, и в дверях появился наш дворник Иван Макарович. Он был в белом фартуке поверх ватника, и на груди его тусклым официальным золотом поблескивала овальная бляха с номером.

- Доброго здоровьица! - пробасил Макарыч. - Чай да сахар!

- В чем дело, Иван Макарович? - спросил отец.

- А в том дело, Алексеич, что выдрать бы надо твоего Лешку!

- За что? - всполошилась мать. - Что он натворил? Стекло разбил?

- Разбил не разбил, а навроде... Так что за это самое... За голубей. И за азбуку! Больно грамотный стал! Всю улицу замусорил... А мне - убирай?

- Какие голуби? Какая грамота? Ничего не понимаю... - застонала мама, опускаясь на стул.