Проклятая профессиональная привычка изучать обстановку! Хорошо, что большинство людей не замечает, как я осматриваюсь в их жилище, иначе бы меня перестали звать в гости. На Саракше привычка эта не раз спасала мне жизнь, на Земле она, к счастью, срабатывала почти исключительно вхолостую.

— Итак, — сказал профессор, — не прошло и двух суток, как вы вспомнили о старом дураке Бромберге…

Начало разговора мне не понравилось. Вернее, не мне, а мелкой комконовской сошке, присланной выжившим из ума Сикорски приобщиться к истинному знанию, коим трижды лауреат Геродотовской премии всегда готов поделиться. Не ради спокойствия «тайного тюремщика идей», но ради общего блага. Разумеется, ничего подобного Бромберг не сказал, но это читалось в его глазах. Меня такой зачин вполне устраивал, и я поспешил уверить «старого дурака» в своем глубоком к нему почтении.

— А, бросьте, — отмахнулся Бромберг. — Вы бы и не вспомнили обо мне, если бы не зашли в тупик.

Я не стал спорить, но и вдаваться в подробности не спешил. Мне хотелось, чтобы Бромберг сам вывел разговор на интересующую меня тему.

— И тупик этот, без всякого сомнения, называется проблемой Странников, — констатировал он. — Я бы сказал, пресловутой проблемой пресловутых Странников.

Такое продолжение меня тоже вполне устраивало. «Мелкую комконовскую сошку» — тем более. «Сошка» горестно вздохнула и развела руками. Тупик, дескать, куда деваться.

— Так я и предполагал, — величественно изрек криптоисторик. Темные библейские глаза его заискрились вдохновением.

Мы с «сошкой» заранее раскрыли рты и старательно развесили уши.

— А известно ли вам, молодой человек, что проблема эта появилась задолго до дела подкидышей? — возгласил Бромберг. — Собственно говоря, она возникла в тот момент, когда астрофизик Шкловский, великий ученый двадцатого столетия, выдвинул гипотезу, что спутники Марса искусственного происхождения.