Длинное приземистое строение – кельи для монахов – в десять рук обкладывали хворостом и поливали керосином. Сами монахи, выведенные во двор, заголосили и рванулись назад, в двери (сгореть, что ли решили вместе с монастырем?), но их грубо оттеснили прикладами и сбили в кучу.

– Вот отродье, – сверкнув очками, хмыкнул Красницкий.

– Правда, товарищ уполномоченный, – поддакнул Паша Дымок. – Им новую жизнь на блюдечке подносят, а они упираются. Несознательный народ…

–Думаешь?

Красницкий посмотрел с изрядной долей сомнения и вмиг стал серьезным.

– Ты в Гражданскую воевал?

– В Гражданскую я совсем мальцом был.

– Это плохо. Видишь ли, есть несознательные. Заблудшие. Для них да для таких, как твой Севка, мы и воюем… Им новую жизнь строить после нас. А есть – враги. Эти лютые, им в голову вбили… Ну, неважно. Они в светлое будущее не пойдут. А пойдут – так только для того, чтобы стрелять в нас из-за угла.

Помолчал и резко добавил:

– С такими разговор должен быть коротким. Сева – парнишка с кинокамерой почувствовал холодный пот на спине. Будто кто-то коварный сунул ледышку за шиворот. Он несмело потянул секретаря за рукав. Тот обернулся. Лицо его было нехорошее, застывшее…

– Паша…

– Что тебе?

– А это обязательно… Ну, «короткий разговор»? Может, их еще можно… в новую жизнь? Пусть только пообещают, что не будут из-за угла стрелять. А, Паша?

В мальчишеских глазах стояла мольба. Дымок резко дернул плечом и раздраженно произнес:

– Шел бы ты отсюда, не вертелся под ногами.

– Куда?

– Да хоть к тетке Настасье. Добежишь за десять минут. Она тебя не прогонит, скажешь, я прислал.

– Страшно одному-то, – возразил мальчик. – Ночью да по лесу…