Отец тяжко вздохнул и сказал, ковыряя палкой в песке:

- Если не лгать самому себе, мне просто хочется, чтобы ты жила рядом. Пока молод был, мог работать по восемнадцать часов в сутки, наука заполняла жизнь целиком. Сейчас посижу шесть-восемь часов и ложусь с мигренью, - лежу один в пустой даче. Так хотелось бы, чтобы молодые голоса звучали рядом, хотя бы за перегородкой.

"А ты заслужил? - подумала Юля жестоко. - Когда сильным был, бросил меня на маму, а теперь тебе молодые голоса нужны".

Вслух она сказала другие слова, вежливые, необидные. Сказала, что в общежитии ей удобнее заниматься, рядом другие готовятся, проконсультируют. И к институту близко. А на дачу ехать поездом: два часа ежедневно в прокуренном вагоне. На собрании не задержись, в театр" не останься. Чуть засидишься, иди в темноте лесом.

Но, честно говоря, не в темноте дело было и даже не в обиде за маму. Юля в первый раз в жизни жила одна, она упивалась самостоятельностью. Так замечательно было жить по-своему, никого не спрашиваясь, тасовать часы суток вопреки разуму: ночью танцевать, утром отсыпаться, вечером зубрить. Если понравилась кофточка, потратить на нее всю стипендию, две недели питаться только хлебом с горчицей да чаем. И в театр ходить, когда вздумается, и знакомых выбирать по собственному вкусу. Зачем же, выскользнув из-под крылышка мамы, тут же соглашаться на опеку полузнакомого отца.

- А я такая трусиха, папа, я даже темной комнаты боюсь.

Отец не стал ее уговаривать. Поднялся, сгорбившись, тяжело оперся на палку. Сказал грустно: "Ничего не поделаешь, если бросил маму, не рассчитывай на дочь за перегородкой". Такими словами сказал, как Юля подумала. И букет столкнул в урну, словно мысли ее подслушал.

Впрочем, на Юлю он не обиделся. Раз в месяц звонил в общежитие, справлялся о здоровье и затруднениях. И деньги переводил по почте аккуратно, хотя не обязан был. Юля уже достигла восемнадцатилетия, Она даже хотела отказаться от денег во имя принципов самостоятельности, но не получилось.