— Ну, да. Помилуй, сейчас три часа ночи!

— На самом верху Эффи‑стрит?

— Совершенно верно — там, где лестница. Известное место. Там еще Гарди убегал от музыкального ящика,

— Конечно, Зелда, конечно! Боже мой, Зелда, если бы ты это видела, если бы слышала то, что слышу я!

Даже у Зелды, на другом конце провода, сон как рукой сняло.

— Что происходит? Ты не шутишь?

— Господи, конечно нет! По лестнице — я только что слышала, и прошлой ночью тоже, и вроде бы позапрошлой, да и сейчас слышу — двое тащат в гору… это… пианино.

— Кто‑то тебя разыгрывает.

— Нет‑нет, они там. Я вышла — никого и ничего. Но эти ступеньки — как живые, Зелда! Чей‑то голос говорит: «Опять из‑за тебя влипли». Это надо слышать!

— Ты напилась и решила меня подразнить, потому что я от них без ума.

— Ничего подобного! Перестань, Зелда. Вот, слушай внимательно. Что скажешь?

Минут через тридцать Белла услышала дребезжание допотопной колымаги, притормозившей на заднем дворе. Этот драндулет Зелда купила исключительно из любви к старому кинематографу, чтобы можно было раскатывать по окрестностям, заряжаясь вдохновением для статей по истории немого кино, исключительно по истории: подъехать туда, где командовал Сесиль Демилль,

Она полностью заблокировала собой парадную дверь: над необъятным туловищем, которое поддерживали ноги‑колонны, словно изваянные самим Бернини

На этой круглой физиономии сейчас в равных долях отражались подозрение, сарказм и скепсис. Но, заметив бледность и отрешенный взгляд Беллы, она только и смогла воскликнуть:

— Белла!

— Теперь ты веришь? — спросила Белла.

— Верю!

— Не кричи, Зелда. Мне и боязно, и любопытно, и жутко, и радостно. Пойдем‑ка.

И подруги направились по дорожке туда, где старый склон уходил старыми ступенями вниз, в старый Голливуд, и вдруг почувствовали, как время описало вокруг них полукруг — и вот уже на дворе стоял совсем другой год, потому что рядом ничего не изменилось, все здания остались такими же, как в тысяча девятьсот двадцать восьмом, дальние холмы выглядели совсем как в двадцать шестом, а ступени — как в двадцать первом, когда их только‑только зацементировали.