- Никак нет, хотя я слышал о некотором триумфе. Премия Роттердамского фестиваля как изгнаннице из Африки в Россию. Премия имени Владимира Соловьёва за вечную женственность. Пушкинская премия в Гамбурге как лучшей русской поэтессе...

- Ну да, ну да, - скромно потупилась Игнатьевна, - у меня даже в голове перепутались все границы! Священные камни Европы, по которым ступала то одна, то другая нога Достоевского. Как всё это дорого сердцу русского сочинителя!

- Да уж ещё как дорого. - Я не знал, как бы полюбопытствовать, не нанося обиды директору российского издательства. - А где ты впервые ясно ощутила, что ты - русская?

- Как где? В консульском отделе Немецкого посольства при получении Шенгенской визы. Я вначале растерялась и стала в очередь к окошку для дипломатов, думала, меня пропустят как африканку. Но не тут-то было! Раз по культурному обмену, значит, русскую культуру представляю. Ещё добавили можете ваши бумаги не показывать, это лишнее, и так видим, что культура и что русская!

Директор изящно стряхнула пепел в пепельницу, изготовленную в форме раскрытой книги. Докуриваешь сигарету и захлопываешь книгу, чтобы не воняло. Удобно.

- На границах, правда, - щебетала Игнатьевна, - не без путаницы, в Шереметьеве в аэропорту спросили - есть ли зелёные, я поняла так, что имеют в виду зелёных мартышек, вроде бы разносчиц СПИДа, и даже обиделась. Во Франкфурте-на-Майне тоже сразу спрашивают - на съезд зелёных? Я закивала, чтобы лишних вопросов не задавали. Я ведь по-немецки только чуть-чуть нахваталась на курсах в институте Гёте. Спросили ещё только, нет ли у меня чего в защёчных мешках.

- А как же без языка стихи-то читать? Перед заграничной аудиторией? Только по-русски? - несколько ехидно спросил я.