У собаки праздник, именины сердца: гулька хвоста сейчас оторвется от восторга. Тетя Вава, знатная сплетница-многостаночница, ахает в голос: - Живой! Живой, ракло! - Вавка, дай рупь! - уверенно подтверждает теткину догадку Горец. Остаться должен только один! Кажется, он снова готов к подвигам на ниве беспробудного алкоголизма. - Ну, значит... значит, все путем!.. - бормочет котельщик, топчась рядом с пострадавшим. - Он нечаянно! Ну, Горец, ну, падлюга... Окно подъезда на четвертом этаже вынесено напрочь. Топорщатся свежей щепой обломки рамы. - Он, значит... Выйти хотел, - котельщик горой стоит за друга. Облегчиться... Горец соглашается, кивая на манер китайского болванчика: - Шишел-мышел, на хрен вышел! Был бы трезвый - ей-богу, убился бы. Хотя тоже не факт. - А вы это... Чево это вы?! Бомж возводит очи горе, сетуя на человечество, - и видит меня. Тычу пальцем в выбитое окно. Через минуту он наконец соображает глянуть в указанном направлении. Долго смотрит. Очень долго. Словно эстет на Мону Лизу в подлиннике. После чего, хитрым акробатическим зигзагом, бухается на колени. - Простите, люди! Люди! Виноваты мы с Михалычем, кругом виноваты! Починим! Век пива не видать! - Только стекол у нас, значит... - спешит вмешаться практичный котельщик. - Нет у нас стекол. Ежели стекла, мы запросто... - Запросто! - истово кланяется Горец. Управдом Кликуша, Степан Макарович, ранее мрачно наблюдавший за сценой публичного покаяния, обводит взглядом жильцов: - Я уже посчитал: по трюльнику с квартиры выходит. Все равно чинить надо: зима... А за этими гавриками я лично прослежу. Ежели филонить станут... Кулак у Кликуши - зрелище не для слабонервных. - В лучшем виде! Остаться должен только один! - преданно кивает Горец. Надо будет трешку Кликуше отдать. Прямо сейчас накину куртку, спущусь и отдам. Иначе забуду. Почему я не спешу уйти с балкона? - если самое интересное уже закончилось, и продолжились будни?! Стою, смотрю, ежась от холода.