Давно проверил: помогает. Все лучше, чем ныть. - Простите, доктор, а Генрих Константинович сегодня со скольких? - Генриха Константиновича не будет от стольких до воскресенья. Он улетел в Буркина-Фасо, на симпозиум трепанологов. Но обещал вернуться. Милый, милый... Тетка в мятой пижаме моргает коровьими ресницами. Белый Ниндзя удаляется. Вот и палата номер шесть. Осторожно приоткрываю дверь на два пальца. Воображение со злорадством садиста рисует: бинты, кровь на виске, всхлипы товарок по несчастью. Бесчувственное тело трогательно свернулось калачиком под простыней. На простыне - казенный штамп. Синий-синий, будто гематома. Танька, бедолага, младше меня на десять лет, и все норовила догнать: рано замуж выскочила, рано Ладочку родила... - ...нет, чувихи, прикидываете?! Без машинки, без оверлока, двое суток, как проклятая!.. Меня накрывает звуковая волна. Знакомая с отрочества. Вот она, сестрица моя, бурулькой ушибленная, - на койке у окна. Тараторит без умолку. А свекровь рыдала: помирает, ухи просит... Ага, разбежались! Решительно вторгаюсь в палату. - Привет, Танюха! Как жизнь молодая? Были б мозги, было б сотрясение?! - Вовка! Привет! Вечно ты со своими приколами... У тебя часы есть? Сколько времени?! Гляжу на циферблат. - Без четверти час. Дня, - уточняю зачем-то. - Ну, чувихи! Ну, даю! Четыре часа в бессознанке! А кажется, будто пару суток. Ой, Вовик, мне такие чудеса привиделись! Не поверишь! Я уже девочкам рассказала, а они смеются... Окидываю взглядом контингент. Три остальные койки оккупировали дамы-мадамы, из которых "девочкой" можно назвать лишь одну. С большого бодуна. - Вовик, зараза! - Танька обижена невниманием родного брата к ее чудесам. - Ты слушаешь или где?! Выхожу из подъезда, сворачиваю к "Лампе Аладдина" (секонд-хэнд новый, на вашем углу...), и тут рядом - бомба! Ба-бах! Я с копыт, глядь: а меня уже волокут куда-то. Голую! Я визжать, а им хоть бы хны! Пять чучмеков, блин! Ну, думаю, хорошо, если изнасилуют, - а если напугают?! Улицы кривые, халупы, вонища...