Туки закурил сигарету, затянулся и начал надрывно кашлять. Потом плюнул в грязный платок и долго рассматривал.

— Как думаешь, — повернулся он ко мне, — сколько мы сможем взять? — И снова зашелся в кашле.

— Я знаю точно, что драгоценности и ассигнации — доллары, фунты, франки! — будут лежать прямо на столах. Это один из тех бархатных балов с кинозвездами, международными бездельниками, богачами… Ты понимаешь, о чем я говорю.

Он одобрительно хмыкнул, встал и зашагал по комнате, ковыряя мизинцем в ухе.

— Кстати, что стряслось с тобой после той кутерьмы в Шербуре? — спросил я.

— Шербуре? Ты имеешь в виду Гавре? — переспросил он. — Там я потерял все. Договорился с одним моряком на шхуне доставить товар из Штатов. Сигареты, синтетика, ну и прочая дребедень… Какой-то недоносок со шхуны пронюхал, и в порту нас встретила таможенная полиция. Иисусе! Их было не меньше сотни.

— Как тебе удалось смыться?

— Счастье. Простое, нелепое, проклятое счастье! — буркнул он. — Я выбежал с пирса и вскочил в автобус с рабочими, который отправлялся к железнодорожной станции. Он шел без остановок. И я успел на скорый, отходивший через три минуты. Понял? Три минуты, — он поднял три пальца, — и через полчаса я был в Руане. Просто слепое счастье.

— Сколько ты потерял?

— Все, — с горечью ответил он. — Около восьми тысяч долларов. По все могло быть гораздо хуже. По крайней мере в Сюртэ не узнали, что я был связан с контрабандой. Но с тех пор за каждый доллар приходится горбиться. Так что ты пришел вовремя. Вместе нам лучше не появляться. Иначе и к тебе здесь присмотрятся. Бац! — и ты мертвец…

Он замолчал и посмотрел на меня испытующе.

— Кстати, тебе известно, что у меня нет разрешения на работу? Мне приходится мыть посуду в кафе и выпрашивать милостыню у студентов.

— А твои женщины/ — спросил я. — Неужели ни одна из них не могла позаботиться о тебе?