Так я и сделал.
Но никого не восхитил. И та самая девочка, щекастая и в белом переднике, уставила на меня палец и закричала:
- Он тут! Мы цветы сажали, а он сидел в шкафу. Лентяй! Лентяй! Плохой мальчик!
И все запрыгали, завизжали, завопили:
- Плохой! Плохой! Лентяй! Самый плохой! Хуже всех! Еще пригибались и по шее себя хлопали. Дескать, лезь ко мне на спину, лентяй, любитель на чужой спине кататься.
Маленькие зверятки возрадовались. Кто-то хорошо сажал цветы, кто-то похуже, кто-то совсем плохо, но вот нашелся самый скверный-прескверный, просидевший урок в шкафу. Всех возвышало мое унижение, все были лучше.
Я пробовал оправдаться, но меня не слушали и не хотели слушать. Впрочем, наверное, я и сам не смог бы объяснить свое поведение. Так получилось... нечаянно.
Учительница прервала гвалт, но на следующей перемене представление возобновилось. И после уроков опять.
- Нет, я хороший, - твердил я сквозь слезы.
А мучители меня убеждали хором:
- Пла-хой, пла-хой! Самый пла-хой, самый-самый! Хуже всех!
И убедили.
Весь вечер дома я был мрачен, все терся возле мамы, тыкался ей в юбку, но маме было некогда, по обыкновению, к тому же она старалась приучить меня обходиться без нее. И она отгоняла меня: "Займись чем-нибудь, ты большой уже".
"Большой, но плохой", - думал я горестно. Я пробовал сказать, что я не хочу в школу, лучше и похожу еще немножко в детский сад... или в другую школу какую-нибудь. Намеки мои остались без внимания. Я даже намекал, что болен наверное, но термоэлемент предательски показал нормальную температуру. Единственное, чего я добился: мать отправила меня спать на полчаса раньше. И остался я в темной комнате наедине со своим великим стыдом.