Орудийные турели на коротких крыльях развернулись и окатили площадку огнем, истребляющим все живое. Камень разлетался осколками. От преступников же осталось только мокрое место.

Эйклон оказался умнее своих людей и, как только в поле его зрения появился катер, побежал от площадки к люку.

Там-то он и столкнулся со мной.

Он удивленно открыл рот, а я заткнул его пистолетом Виббен. Уверен, ему хотелось сказать нечто важное. Но мне не хотелось слушать.

Я вбил пистолет в его глотку так сильно, что сломал дужкой курка нижние зубы еретика. Эйклон попытался дотянуться до чего-то на поясе.

Я выстрелил.

Опустошив его черепную коробку, заряд пролетел над посадочной площадкой и лизнул бронированный нос зависшего в воздухе боевого катера чуть ниже окна рубки.

— Прошу прощения, — сказал я.

— Не стоит беспокойства, — протрещал ответ Бетанкора по воксу.

* * *

— Очень странно, — произнес Эмос.

Это его любимое выражение. Он ссутулился над ларцом в зале криогенератора. Мой ученый осторожно ковырялся в потрохах загадочного устройства, склоняясь, чтобы рассмотреть его поближе. При этом его тяжелые, плотно облегающие аугметические очки издавали мягкие щелчки при автофокусировке.

Я ждал, стоя у него за плечом и разглядывая его старый лысый череп, обтянутый пергаментной кожей со старческими пятнами и обрамленный узким венчиком седых волос.

Убер Эмос, мой архивист и научный сотрудник, дольше всех был моим помощником и компаньоном. Он достался мне в первый же месяц моей службы в Инквизиции, перейдя по наследству от инквизитора Хапшанта, умиравшего тогда от мозговых червей. Эмосу тогда было двести семьдесят восемь стандартных лет, и он уже отслужил в качестве архивиста трем инквизиторам до меня. Жил он только благодаря кибербионическим трансплантатам, заменявшим ему пищеварительный тракт, печень, мочевой пузырь, таз и левую ногу.