И вот Анна Ленская последним усилием воли сжала своей изящной маленькой ручкой волосатую лапищу непутевого внука.

– Я должна… открыть тебе правду, Севастьян. Пусть даже это убъет меня. Мне и так немного осталось… Она покачала трясущейся головой, отметая возражения:

– Бедное дитя! Я сделала все, что могла… Последние слова бабушка повторила несколько раз, словно заклинание.

– Ты помнишь, как я пыталась приобщить тебя к прекрасному?

О да, еще бы он не помнил. Детство! Пытка. Бесконечная череда театров, музеев, выставок и концертов.

В жизни часто бывает, что те, кто нас бесконечно любит, холит и лелеет, получают в ответ лишь черную неблагодарность. Бывает и наоборот: требовательность и чрезмерная суровость вызывают в третируемых существах ничем не оправданное чувство преклонения и обожания. С Севкой именно так и случилось: бабку он боготворил, и ради редких в ее устах слов одобрения где-то лет до двенадцати послушно терпел невыносимую скуку общения с классическим искусством, а взбунтовался только после десятого посещения Третьяковки.

-Ну а балет! – Анна Николаевна болезненно всхлипнула и с трудом перевела дыхание.

Мясоедов угрюмо кивнул. В пятилетнем возрасте его отвели в балетный класс. Конечно, мальчишку не взяли – приемной комиссии хватило одного взгляда на коренастого и уже тогда довольно густо покрытого шерстью крепыша: не зря Анна Николаевна никогда не показывала коллегам фотографий единственного внука.

Она пережила балетный афронт как крушение самых дорогих надежд. Временным спасением стала группа русских народных танцев, из которой Севке довольно быстро удалось перебежать к брейкерам. Там его приняли на «ура».

– И музыкальная школа? Скрипка? – бабушка закатила глаза.