— Какой я, меня не интересует. В себя я влюблен никогда не был. Я любил Марианну.

— Врешь. И причем именно с вульгарностью, которую приписываешь мне. Человек всегда в первую очередь любит самого себя, а уж потом растрачивает чувства на любовные истории.

— Да, может быть. В таком случае, значит, я уже давно отжалел самого себя, но все еще не могу примириться с тем, что потерял и Марианну.

— Продолжаешь лгать, потому что человек не может потерять того, чего никогда не имел.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Робер. — Под «иметь» ты понимаешь — спать в одной постели.

И потом примирительно добавил:

— Еще по одной?

— Если хочешь.

Она уже забыла, что хотела уйти, и Робер не считал нужным ей об этом напомнить, и они все говорили о тех же вещах и выпивали по рюмке, а потом опять говорили, и молчали, и официант три раза объявлял, что уже закрывается, прежде чем ему удалось прогнать их с террасы.

Улицы были пусты, и плевки обоих прозвучали медленно, почти торжественно, в мраке и пустоте. Марианна на своих высоких каблуках быстро идти не могла, а Робер лишь сейчас ощутил всю тяжесть своей усталости, да и что было пользы спешить, если некуда идти.

— Не понимаю, почему ты упорствуешь, — заговорил он, когда они вышли на авеню. — Если хочешь, я могу поспать и в прихожей. Не поверю, если скажешь, что у тебя нет прихожей.

— Прихожая у меня есть, но я не могу предложить тебе даже ее.

— А-а, понял. Квартиру занял любовник. Тот — состоятельный и верный.

— Нет у меня любовника.

— Как нет?

— Так — нет. Это ты ведь придумал, а я приняла, потому что противоречить тебе человек не в состоянии.