- Не понимаю, почему ты упорствуешь, - заговорил он, когда они вышли на авеню. - Если хочешь, я могу поспать и в прихожей. Не поверю, если скажешь, что у тебя нет прихожей.

- Прихожая у меня есть, но я не могу предложить тебе даже ее.

- А-а, понял. Квартиру занял любовник. Тот - состоятельный и верный.

- Нет у меня любовника.

- Как нет?

- Так - нет. Это ты ведь придумал, а я приняла, потому что противоречить тебе человек не в состоянии.

- А тот, толстый?

- Знакомый без значения.

- И ты назначала встречи, чтобы поговорить о бессмертии души?

- Принимай, как хочешь.

- Принимаю, как ты хочешь. Но не понимаю, почему ты отказываешь мне в квартире?

- Нет, ну ты действительно зануда. И тупой ко всему прочему. Ты что, думаешь: стала бы я мотаться по улице, да еще с тобой - не с другим кем, а с таким, как ты, - если бы у меня действительно было куда идти? Но послушай, дуралей: хоть я и не хнычу и не говорю о крахе, положение у меня точь-в-точь, как у тебя. У меня нет денег, нет и квартиры, или, вернее, квартира есть, но я не могу туда войти, не уладив один маленький счет...

- Могла бы и раньше об этом сказать.

- Раньше или позже - какая разница?

- Ты стыдишься своей бедности. Бедная, но гордая девушка.

- Ничего я не стыжусь. Просто не люблю нюни распускать, как ты. Только устаешь без толку.

- Не говори мне про усталость, а то ноги у меня начинают болеть вдвое сильнее. Знаешь, если б мне предложили выбрать одно-единственное из всех благ, я бы выбрал светлую комнату с мягкой постелью и бутылкой "кальвадоса".

- Это уже три блага. Ты просто ненасытен, Робер.

Они оказались перед Оперой. Кафе при "Гранд-Отеле" было еще открыто. В свете, падавшем из широких витрин, официанты в белых смокингах разносили закрытые крышками серебряные блюда.