Лицо колдуна, напротив, побелело как мел.

— Смилуйся! — вскричал он. — Я лишь жалкий прорицатель! За что ты взваливаешь на меня задачу, достойную величайших адептов! Я не могу этого сделать. Тот, кто своими чарами призывает смерть, рискует жизнью.

— Ты у нас единственный колдун, — неумолимо отозвался Ульрор. — Делай, что велено.

— Я не могу.

— Сделаешь, — сказал ему Ульрор. — Потому что иначе Сотеваг точно падет. И если видессиане возьмут меня живьем, я скажу им, что ты творил свои чары именем их темного бога Скотоса. А когда они в это поверят, ты пожалеешь, что родился на свет. Их жрецы-допросчики хуже любого демона.

Колскегга передернуло. Ульрор не приврал ни капли. Будучи дуалистами, имперцы истово ненавидели злобного соперника своего божества и с любыми поклонниками его расправлялись с неслыханной жестокостью.

— Ты не… — начал колдун и запнулся в отчаянии. Ульрор сделал бы это.

Халогайский военачальник не сказал больше ни слова, ломая волю Колскегга молчанием. Под немигающим взором вождя решимость колдуна таяла, как снег по весне.

— Я попытаюсь, — наконец прошептал он едва слышно. — Может быть, в полночь одно известное мне заклятие сработает. В конце концов, тебе нужна только видимость.

Ульрору показалось, что убеждает колдун больше самого себя. Что ж, пусть так.

— Значит, в полночь, — коротко бросил он. — Тогда и увидимся.

* * *

Колдун вернулся в назначенный час, спотыкаясь в темноте под дверями Ульроровой комнаты. Внутри вождь зажег свечу, но остальной Сотеваг по ночам накрывала темнота. Голод заставлял людей есть и свечной жир.

Даже в рыжеватом свете Колскегг казался бледным.

— Будь у меня кувшинчик эля… — бормотал он про себя. Покопавшись в кошеле, он извлек оттуда черный с белыми прожилками камушек на шнурке. — Оникс, — пояснил он, вешая камень Ульрору на шею. — Камень, порождающий жуткие видения.