Его люди радостно зашумели; чем решительней вел себя халогай перед лицом опасности, тем больше его ценили товарищи. Зигабен с каменным лицом ждал, пока не умолкнут крики.

— Это, — промолвил он, отдавая Ульрору честь по-видесски — прижав кулак к груди, — можно будет устроить.

И он развернул коня.

Ульрор прикусил губу.

* * *

Линия укреплений приближалась. Зуд между лопатками Зигабена унялся. Будь он осажденным, а не осаждающим, любой вражеский командир, показавшийся в виду стен, не ушел бы живым. Халогайское понятие чести всегда казалось ему исключительно наивным.

Но зато, когда разложение касалось северян, оно поглощало их без остатка. Видессианскому генералу они напоминали людей, не переболевших детскими хворями во младенчестве — взрослых такие болезни обычно убивали. Его собственные войска, не обремененные излишней отвагой или честью, все же не опустились бы до того, что мог позволить себе халогай, отбросивший законы своего племени.

Не время для раздумий, укорил он себя. Трубачи и флейтисты ждут сигнала. Зигабен кивнул и под звуки боевой песни крикнул:

— Укрепления — вперед!

Половина видессиан подхватила колья и ветки, составлявшие ограду вокруг замка Сотеваг, и двинулась к стенам. Остальные — те, что получше обходились с луком — шли за ними, натянув тетиву.

Халогаи открыли стрельбу в надежде сдержать наступление. Хотя расстояние еще было велико и заграждение давало кое-какую защиту, в рядах начали появляться бреши. Убитые оставались лежать; раненых оттаскивали в тыл на попечение жрецов-целителей.

Зигабен вполголоса отдал приказ, и трубачи отозвались сигналом. Солдаты остановились и принялись заново устанавливать заграждение.

— Залп! — скомандовал генерал. — И чтоб отныне они носа не могли высунуть над парапетом!

Слитный звон сотен луков — единственная приятная нота в какофонии войны. На Сотеваг посыпались стрелы. Халогаи кинулись в укрытия. Вопли ярости и боли свидетельствовали, что спрятаться успели не все.