- Элизабет... Я должен тебе кое-что сказать.

- Да?

Он бессильно откинулся на постель и закрыл глаза.

Потом он заговорил.

- Ты чувствуешь себя одиноким? - спросила она, когда он кончил. Он кивнул. - Напрасно... - Ее рука ерошила его волосы. - Нас на корабле две тысячи, Поль. Две тысячи интеллигентных взрослых людей, которые отправились в это путешествие, несмотря на все опасности, несмотря на его продолжительность, даже без уверенности, что они когда-нибудь найдут пригодную для обитания планету. Почему ты должен бояться нашей реакции? Ты, Арнгейм и остальные руководители вовсе не составляете какую-то высшую, более разумную касту, противостоящую блеющей массе человеческого груза... Такое представление умерло с рождением первого фотолета.

- Но ведь речь идет о смертельном риске! Мы можем в любую секунду исчезнуть. Ты думаешь, легко сообщить об этом людям, которые ждут конца двадцатилетнего путешествия? Я не могу спокойно сказать им: "Между прочим, фотонные двигатели вышли из повиновения, и вы все сидите на колоссальной бомбе".

- Даже если ты изложишь все таким образом, они не разрыдаются, как ты, кажется, предполагаешь. И не взбунтуются. Они будут голосовать. И результат окажется именно таким, какого ты ждешь, Поль. Потому что они - настоящие люди, потому что у них есть дети, и они хотят видеть, как их дети будут играть на солнышке вместо того, чтобы ходить без конца из оранжерей в визорий.

- Я знаю, и вот это-то меня и пугает. Мы все должны сделать выбор, раз и навсегда. И если корабль взорвется... Сколько лет пройдет, прежде чем человечество вновь доберется до этих мест? Имеет ли право колония рискнуть всем из страха перед новыми годами полета и искусственного сна? Я считал, и ораторы говорили это перед отлетом, - что мы должны защищать "достояние человечества".

Элизабет, не отвечая, наклонила голову.