— У волохов я рос. — Жуга отодвинул кружку. — А что лицом с ними не схож — не моя в том вина. Как отца с матерью звали, то мне не ведомо — подкинутый я. Старик один меня вырастил — сам травознай да заговорник был, он и учил всему, что знаю… Потом пастухом был. Такое вот…

— А-а…

Реслав помолчал, заглянул в кружку, покачал на ладони тощий кошель. Вздохнул.

— Лет-то тебе сколько?

Жуга пожал плечами:

— Я не считал, другие — и подавно. А тебе?

— Мне-то? Девятнадцатый идет… Ты, я слыхал, подработать хотел?

— Было дело.

— А что ты делать умеешь? Грамоту, цифирь знаешь?

— Какой же пастух счета не знает! Только, наверное, ни к чему это здесь. Что умею? Ну… Пасти могу, само собой. Белить-красить тоже. Дрова рубить могу, сено косить… Изгородь ставить…

— А крышу?

— Что?

— Крышу крыть можешь? Меня тут один хуторянин зазывал — хату у него наново перекрыть нужно. Я бы взялся, да одному вот несподручно. Видишь, вон он сидит, усатый.

Жуга печально покачал головой:

— На крыше не смогу. — Он похлопал ладонью по ноге. — Боюсь: не дай бог грохнусь, колено век не заживет.

Реслав посмотрел с пониманием, кивнул.

— Где калечил-то? — спросил он. Жуга закряхтел, но ничего не ответил. — Ну, ладно, на крышу я сам полезу. Снизу-то подмогнешь?

— Надо думать… А платят сколько?

— Сейчас прознаем… — Реслав повернулся к соседнему столу. — Довбуш! Эй, Довбуш!

Через полчаса оба уже шагали вслед за Довбушем на недалекие выселки, подрядившись работать за харчи, ночлег и десять менок на брата — хозяин клюнул на дешевизну.

Стемнело. Высыпали звезды, яркие, мерцающие в теплом воздухе. Реслав старался не спешить, приноравливаясь к спутникам. Жуга, казалось, видел в темноте что твоя кошка, в то время как хуторянин поминутно спотыкался и поругивался втихомолку. Довбуш был полноват, пыхтел, отдувался — немудрено, что сам не мог починить крышу.