— Кто это тебя так? — неловко спросил Реслав. — Звери?

— Люди, — угрюмо буркнул тот и, подумав, добавил непонятно: — И земля.

— А-а… — протянул Реслав.

— Эй, работнички! — послышалось за воротами. Оба обернулись.

Довбуш на телеге, влекомой серой в яблоках лошадью, привез еще целый ворох соломы, остановился посреди двора, скомандовал: «Сгружайте, я сейчас!»— и направился в дом. «Ганка! Хэй, Ганка!»— послышалось затем. «Оу!»— отозвался звонкий девичий голосок. «Еды работникам дашь, нет?»— «Несу!»

Реслав сбросил под навес очередную охапку соломы, поднял руку утереть пот со лба, да так и замер. «Эй, ты че…»— начал было Жуга и тоже смолк.

Перед ними, с глиняной миской в руках стояла Ганна.

Стройная, загорелая, с лентой в волосах, в простой домотканой юбке и вышитой рубашке, она была необыкновенно, чудо как хороша! Черная коса, небрежно переброшенная через плечо, юная грудь, так и распирающая рубашку, алые губы, а глаза… Казалось, в ней было все очарование юности в тот момент, когда в девочке просыпается женщина, и чувствовалось — еще год-полтора, и не будет краше нее никого во всей округе. Реслав почувствовал, как бьется сердце, и подумал, что еще миг — и он утонет в этих больших, широко раскрытых, васильково-синих…

— Ну, что уставились? — рассмеялась она, поставила миску наземь, снова сбегала в дом и тотчас же вернулась с двумя ложками, краюхой хлеба и большим арбузом: «Ешьте, работяги!»— сверкнула напоследок белозубой улыбкой и исчезла совсем.

— Дочь его? — спросил Жуга, глядя ей вослед.