Сегодня у Влашека с раннего утра ничего не ладилось. Сначала разругался с женой из-за непропеченной ковриги, а когда та принялась бить посуду, плюнул на все и ушел в поле. Но и там не везло — коса, как заговоренная, врезалась в землю, да так, что сломался черенок. Потом конь («У, мешок травяной!»— у Влашека аж кулаки зачесались при воспоминании о нем), когда его запрягали, ухитрился укусить хозяина за правый бок. И в довершение всех напастей — как будто всего этого было мало! — после третьей… нет, четвертой кружки проиграл в кости Яну-закорючке пять менок. Пять менок! Влашек мрачно закряхтел, прикидывая, как встретит это известие жена, и даже малость протрезвел — но только самую малость.

Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть одинокого странника, остановившегося неподалеку.

Влашеку до смерти хотелось кого-нибудь сегодня поколотить.

Путник, остановившись, улыбнулся, не разжимая губ. Кивнул:

— Вечер добрый.

— Для кого добрый, а для кого и не очень, — буркнул Влашек, почесывая волосатой рукой потную красную шею. — Откуда путь держишь и куда?

— Иду издалека, — парень мотнул вихрастой рыжей головой в сторону гор, — а куда — судьба подскажет. Заночевать тут, у вас хочу, а может, и пожить с недельку. Сеновал, да хлеба ломоть — мне много не надо. Если что — отработаю. Работы я не боюсь, вот только…

— Что «только»? — ехидно осведомился Влашек.

— Ничего. Может, ты что подскажешь?

Влашек ухмыльнулся, подбоченился и, оглянувшись на дружков, стоявших у крыльца, объявил во всеуслышанье:

— За проход в Чедовуху платить надобно — приказ такой вышел, ежели не слыхал. А не хочешь — ходи стороной. Так что, плати. Две менки.

Улыбка юноши стала холодной. Казалось, улыбаются одни глаза — сжатые в усмешке губы не сулили ничего хорошего.