С этой мыслью Меньшов уснул, позабыв поставить будильник. Дар быстрого сна часто дается громоздким тяжелым людям. Надо полагать, им нелегко весь день таскать гору собственной плоти, хотя они порой не замечают лишнего груза. Меньшов весил девяносто килограммов. Это для всех. Ближайшие знакомые знали другую цифру: девяносто два. На самом деле (и об этом он не говорил никому) - уже целых девяносто шесть. Конечно, никакого жира. Он тщательно следил за собой. Но видит бог, спорт иногда тоже бывает избыточным: растущие мышцы кое-где рвали кожу, а это очень болезненно...

Разбудил его звонок. Боже! Боже! Метнулся на кухню, выпил сока, чтоб изо рта не пахло, открыл дверь как спал - обнаженным. Маленький кулачок ткнулся ему в солнечное сплетение.

-- Больно, -- честно сказал он ей.

-- Медведь, сколько раз я тебе говорила, что терпеть не могу, когда меня встречают с заспанной рожей. Передать невозможно, как это противно выглядит, -- она повернулась, подставляя ему пальто, но не перестала обличать, -- только представь: сверху жесткий бобрик торчком, снизу все такое распухшее со сна. Не тяни губы, я не хочу целоваться. Сними с меня сапоги. Второй. Ты даже это делаешь беспредельно неуклюже...

Светлана сняла кофту, юбку, колготки, нижнее белье, смыла макияж. Меньшов алчно разглядывал ее. Какая огромная дистанция между красивыми женщинами и привлекательными! Эта его любовь, пожалуй, самая сильная в жизни, дарована была совсем не красивой женщине. Короткие ноги, торс, как у парня -- бока не уже бедер, скошенный подбородок, водянистые глаза с косинкой, морщины на лбу. Нет, пожалуй, не морщины, а складки. Волосы русые, но только изначально, а сейчас на них краска в несколько слоев: черное из-под рыжего... Но груди очень хороши: наглые крупные груди, каждая из них как будто жила собственной, почти автономной жизнью, как-то хитро подмигивала, не спросясь у хозяйки.