Вскоре она повернулась лицом к Меньшову. В полутьме все-таки можно было различить какое-то неестественное движение ее бровей и губ. Светлана подбирала слова, и дело не ладилось.

-- Ты знаешь, у меня так болит голова. Сил нет. Давай побыстрее.

-- У меня есть отличные таблетки...

Она раздраженно перебила:

-- Нет. Просто давай побыстрее!

Давно ему никто не делал так больно.

-- Света, солнышко, я так не умею. Прости меня пожалуйста, у меня не получится.

-- Ты что же, не хочешь меня? Ты разлюбил меня?

-- Нет, просто...

-- Ты не хочешь меня! Кого ты себе нашел? Ты! -- Она дала ему пощечину.

Медведь никогда ни от кого не терпел физической агрессии. Не то что удара, а тычка под ребра, даже дружеского похлопывания по плечу не стерпел бы, нагнал бы страху. Он со времен армейского двухлетия ненавидел людей, которые не умеют контролировать собственные руки. Это такой пунктик у него: воспитывать идиотов, как правильно держать руки в карманах. Она ведь знает. Она все это прекрасно знает. Что ж она делает... Меньшов стал подыматься с явным намерением одеться и закрыть постельную тему. Он не может ответить ей и не знает, куда деть гнев.

Она схватила Медведя за плечо. В пальцах нет настоящей хватки. Его остановили не ее пальцы, а ее слова:

-- Иди ко мне. Иди же. Я, я, я хочу тебя! Давай же, наконец, -- это было совсем не то, что Меньшов хотел услышать, но тон все-таки переменился. У него получилось доказать себе, будто у женщин такими бывают извинения. Конечно же, Медведь не стал сопротивляться. Светлана всегда умела усмирять его.

...все-таки она стала чуть холодновата.

Меньшов принес ей на разделочной доске чашку кофе со взбитыми сливками и белый пористый шоколад: девочка так любит белый шоколад!

-- Давно бы завел поднос. Впрочем, хорошо уже то, что ты принес все это в комнату. Ты... ты такой грузный, такой большой, мне часто кажется: вот-вот снесешь какую-нибудь полку... или посуду - вдребезги.