Смотреть им вслед, никакого желания не возникало. Даже вспоминая наших, беженцев я, глядя на серую колонну, не испытывал злорадства. Хотя и особого сострадания не испытывал тоже. Как говориться - за что боролись, на то и напоролись…

Гораздо большее сожаление у меня вызывали закрытые гаштеты. Ведь из-за желания попить пива я, в основном, и затеял всю эту поездку. Теперь же, мы бродили от одной неработающей точки местного общепита к другой, расстраиваясь все сильнее и сильнее.

Один только раз слегка поднял себе настроение, когда на маленькой площади увидел статую рыцаря. Идентифицирующих подписей под этим истуканом не было, а морда была закрыта забралом. Обойдя вокруг каменной фигуры, я предложил Марату нацарапать на постаменте его имя, убеждая Шарафутдинова, что лица все равно не видно, а заиметь себе прижизненный памятник это - круто! Но напарник от такой славы с негодованием отказался, предложив взамен оставить мой барельеф на стене кирхи. Причем, барельеф будет даже частично живым, так как он не садист, убивать до конца своего друга. Тут уж отказался я и, попинав закрытую дверь очередной пивнушки, мы пошли дальше.

А потом, Гусев, разглядывая крылато-зубастую горгулью установленную на замкообразном здании, упомянул о всепроникающем немецком мистицизме и я впал в раздраженное состояние. Да и было с чего! Фрицы ударяются в мистику и носятся со своим Аненербе, как дурни с писаной торбой. Советское командование, убоявшись возможных свершений гитлеровцев на этом поприще, переориентирует нашу спецгруппу ставя ей новые задачи. Мы их и выполняем, вот только толку от всего этого…

Ведь единственный раз, в Бальге - замке расположенном километрах в шестидесяти отсюда, получилось реальное дело! Правда, десантного полка, как было обещано ранее, нам в усиление конечно же не дали - за ненадобностью.