В сумерках хозяйка зажгла масляные лампадки. Кондакова уложили спать на пуховой перине в отдельной комнатушке, и всю ночь ему снились чудесные, красочные сны. Очнувшись, он с тоской и горечью осознал, что вновь находится в Москве начала двадцать первого века.

Физически Кондаков ощущал себя просто великолепно. Не давали о себе знать даже привычные стариковские болячки.

– Я как будто бы снова родился на свет, – так он закончил своё повествование.

Ваня, снедаемый чёрной завистью, предупредил приятеля:

– Только не вздумай гадить под себя, просить материнскую грудь и реветь благим матом.

Затем наступило неловкое молчание. Людочка вздыхала. Ваня сопел. Верным себе остался только Цимбаларь, лишённый каких-либо сантиментов.

– Похоже, что наш несгибаемый чекист уверовал в чудеса, – заметил он.

– И вы бы уверовали, оказавшись на моём месте, – ответил Кондаков, глаза которого всё ещё застилал туман сладостных воспоминаний.

– Надо полагать, именно вера помешала тебе навестить людей, якобы переселившихся в Китеж, но у нас объявленных в розыск?

– Каюсь, забыл, – Кондаков развёл руками.

– По ходу рассказа у меня возникло несколько вопросов, ответы на которые, возможно, помогут приподнять завесу тайны, скрывающей незримый град, – сказала Людочка. – Самый первый из них: каким образом Пётр Фомич покинул здание, в подвале которого лишился чувств?

– Его могли вывезти на машине, засунув в какой-нибудь ящик, – предположил Ваня.

– Не могли, – отрезал Цимбаларь. – Все машины, отъезжавшие от здания, находились под постоянным наблюдением, а в случае необходимости подвергались досмотру. На это время в городе был специально введён план «Перехват»… А что ты сама по этому поводу думаешь? – обратился он к Людочке.