Я улыбнулась своим воспоминаниям и поднялась на лифте на третий этаж, в ординаторскую. Там меня встретил нарисованный в полный рост Виктора доктор, хитро улыбавшийся синими глазами. У портрета доктора была особенность, которую отмечали все, кого не выносили с сердечным приступом из ординаторской: доктор на картине был как живой и иногда менял выражение глаз. При этом он часто был грустен, тогда когда настоящий доктор веселился.

Самого доктора в ординаторской не было. На столе лежала записка. Я пробежала ее глазами и хмыкнула:

"Ван Чеха Нет! В.О. Ван Чех".

Шутка совершенно в духе доктора. Я посмотрела на часы: успею попить чаю. Я заварила в чайнике, формы большой клубники (подарок Британии на работу любимому мужу), зеленый чай и села в кресло за стол.

- Ох, ты тут уже! Приветствую, - доктор стремительно ворвался в ординаторскую, и если бы дверь не хлопнула, я бы решила, что он прошел сквозь нее.

- Доброе утро, доктор.

- Как настроение? Чего грустишь?

- Я грущу?

- Ты садишься в мое кресло, когда тебе грустно, а вообще сидишь возле вон той адской клубники, которую люди почему-то именуют чайником, - доктор говорил с расстановкой и мыл руки, а потом направился ко мне, - поближе к еде стараешься держаться, это верно. Ты тоща, как смерть!

- Все-то вы замечаете, доктор, - сказала я, понимая намек, и пересела на стул.

- Экий я наблюдательный не правда ли? - улыбнулся доктор и сел в свое кресло осторожно. Оно жалобно заскрипело, не выдерживало старое кресло постоянных размашистых падений в него доктора. Но с доктор с креслом расставаться не хотел даже под страхом однажды упасть на пол и повредить позвоночник.