Тем более что фильмодиск у меня только один.

«Грязные танцы».

…Оказывается, я люблю танцевать. Я понял это, когда левую ногу в скафандре высшей защиты зажало при взрыве. Колено всмятку, локаторный отсек – в гармошку, двух операторов, капитан-лейтенанта Шкловского и техника связи – в броневой блин с мясной начинкой. Обычно говорливые, ныне они молчат…

Все молчат.

Но я продолжаю обзванивать отсеки.

– Центральный шесть-один-восемь, прием…

Иногда я понимаю, как страшно мне повезло. Если я единственный уцелевший на корабле офицер (а, судя по молчанию связи, я вообще единственный уцелевший), то могу поздравить себя с повышением. Лейтенант Горелов, командир эсминца «Беззаветный», порт приписки: Нью-Мехико, Юпитер; Военно-Космические Силы. Прошу любить и жаловать! Очень любить и очень жаловать, потому что корабль под моим командованием дрейфует в неизвестном направлении с неизвестной скоростью. Удаляясь от точки скачка. Но я – командир эсминца…

В свои двадцать три года.

Такое везение трудно не назвать страшным…

Выход на скачок – особое психологическое состояние. От пилота требуется спокойствие духа, собранность и…

Вот именно. И что-то еще, никакими приборами не регистрируемое. Большой Взрыв, как называл это отец. Сначала голова становится пустой и звонкой, по спине бегут мурашки, а затылок сводит мучительно и сладко…

Бред. Обычный предсмертный бред.

Потому что я – не пилот. Потому что точка скачка далеко позади – некоторые, по слухам, уводили корабль с расстояния в несколько тысяч километров – но только некоторые. Пилоты. Люди особого таланта. Таким был мой отец, скакнувший шестнадцать лет назад в вечность…

Интересно, о чем думал перед роковым рейсом Виктор Горелов, мастер-пилот почтовика «Альбатрос»? Думал ли променять жену и семилетнего сына на вечный кайф Большого Взрыва? Не знаю. Может, и нет…