Тропинка свернула влево и стала спускаться в небольшую лощину. На дне ее негромко журчал ручеек. Андрей перепрыгнул через него первым и протянул Нине руку. Потом тропинка снова стала подниматься вверх, и снова был густой аромат хвои и смолы, исчезнувший было в лощине.

- А сколько вокруг всего! - сказала Нина. - Например, наш научный Центр! Один Институт времени, по-моему, целый огромный мир. Ты что-нибудь слышал об их работе?

- Об этом все слышали, - сказал Андрей.

- Вот - настоящее дело! Или то, чем занимаешься ты. Я часто думаю о том, каково это - видеть чужие планеты, самые разные, своими собственными глазами. Не на экранах, не на изображениях, как видел их почти каждый на Земле, а вот так, прямо перед собой, когда можно протянуть руку и коснуться какого-нибудь камня на Эмпаране, или сделать самый первый шаг где-нибудь еще.

- Увидеть собственными глазами, - пробормотал Андрей.

Он опять наклонился и сорвал цветок одуванчика. Вот одуванчик был старожилом этого леса; точно таким же он был и в XX веке, и в XXI, и в XXII. Когда пух одуванчика разлетелся, а потом медленно стал опускаться, Андрей резко отбросил стебель, и зеленые стены жаркого июльского леса, обступившие Андрея со всех сторон, вдруг словно раздвинулись, уйдя в бесконечность. Не слышно стало журчания ручья, еще доносившегося снизу из лощины, почему-то вдруг замолкли птицы, а солнце, пробивавшееся сквозь ветви на нижний этаж леса, стало далекой и едва заметной звездочкой, мерцавшей где-то на самом краю чужого и непривычного небосвода; и тогда он начал рассказывать...

Волнистые голубые туманы, окутывающие Кассандру, - туманы, поднимающиеся всегда неожиданно, непредсказуемо и скрывающие от глаз все, что только есть на планете, а есть там очень немногое: равнины, поросшие оранжевыми колючками, и небольшие холмы, в которых скрывается главное богатство Кассандры - минерал хан-чуастек, добываемый здесь колонией землян уже несколько лет...