— Это явно не один год готовилось, — рассказывал Майский. — Внедрили потихоньку своих людей в обслугу, взрывчатку в кухне прятали — это потом выяснилось, стволы — на лыжной базе. И вот ночью накануне главного совещания — пожалуйте бриться. Всех из номеров повытаскивали, кто в белье, кого с девки сняли, министр не министр, генеральный не генеральный… Ну и нас, болезных — журналистов, охранников да ту обслугу, что не в курсе была, — туда же. Потом, однако, стали разбираться, кто да что.

— А что же охрана? — не поверил Матадор. — Там, поди, такие асы…

— Так кухня же под террористами была, — сказал Майский. — Намешали в еду какой-то дряни, все как сонные мухи. Да и распустились — всё-таки Давос, горы, сроду ничего не случалось. Ну, определили, кто есть ху, да и поделили. Финансистов согнали в сауну, охрану вывели и на всякий случай перебили, а нас в холле положили. Тихо, неверные собаки и продажные девки империализма! И никакой беды от нас не ждали. И сторожить нас поставили двух молодых арабов — совсем пацаны…

— И чего же они требовали? — сказал Матадор.

— «Будьте реалистами — требуйте невозможного!» — был такой лозунг у парижских студентов в 1968 году… Ну, эти и потребовали невозможного: всех борцов за свободу освободить, выбросы углекислоты прекратить, все деньги отдать слаборазвитым странам, а по Зоне нанести ядерный удар, чтобы не поганила планету.

— О как! — сказал Мыло.

— То есть заведомо невыполнимые условия, — сказал Матадор.

— В том-то и беда, — сказал Майский. — Телевизоры-то в холле оставили, чтобы стража была в курсе. И начинаем мы, болезные, соображать, что просто они время тянут, а мы все уже покойники. И быть бы нам покойниками, если бы один из наших арабов не начал заваливать на диван журналисточку из «Коммерсанта». Выбрал бы лучше ту кобылу из «Файнэншл таймс», а то землячку! Левый какой-то оказался араб, дисциплины не понимал.