Находили новый участок, где песок точно уж был неподвижен, закреплен длинными корнями корявых кустов... И снова песок приходил в ярость, снова надвигались сыпучие волны, и мы опять эвакуировали базу. Сейчас она располагалась в трехстах километрах к востоку - еще каких-нибудь пять часов езды с обычной скоростью, нет, не пять, я забываю, что мы не одни, с повозками нам понадобится около двух суток. Да еще остановка. Восемь бронеходов передового отряда торчали в песке, не трогаясь с места, уже двадцать пять минут. Когда двигались, было легче. Хотя мы и злились, что приходится бежать от песка, все же мы были заняты, мы работали, не вылезая из машин сутками. Мы страстно желали закрепиться и поэтому двигались. Мы хотели бы остановиться. Но, ясное дело, не так, как сейчас.

Бронеходы стояли. Томительно тянулось время. Дул ветер, и сыпался песок. Хаскинс вдруг грустно и жалобно замычал себе под нос, явно полагая, что поет. Я не мог уловить мелодию. Покосился на него. Откинувшись в водительском кресле, полуприкрыв глаза, он разнеженно стонал. Заунывная песня как нельзя больше подходила к обстоятельствам: воет ветер с песком - и воет Хаскинс. У меня сразу заболели уши. Не столько от ветра, сколько от Хаскинса.

Я сказал негромко:

- Хас-скинс! Пр-рекратить!

Он открыл глаза и удивленно посмотрел на меня. Он никак не ожидал, что мой приказ может относиться к сфере его личных интересов и поступков, касаться способов его самовыражения. Я был его командиром, а он моим подчиненным - что да, то да, но еще ни разу я не делал ему замечаний по поведению... прямо как в школе. Он понял это и обиделся. Я не мог запретить ему петь и не должен был запрещать. Оставалось теперь только постараться не допустить разлада.

- Слушай, Хаскинс, - сказал я, - а что это ты пел?

Я не ожидал, что он ответит. Но, видимо, он не сильно обиделся.

- Это наша песня, из дома... Танго. "Девушки среди роз, девушки в весеннем саду..." - пропел он.